Неточные совпадения
— Но ведь уже
дед его был крещен, —
заметил Клим, вслушиваясь в неумело разыгрываемый этюд.
Он, так
смело разрушивший чаяния людей, которые хотят ограничить его власть, может быть, обладает характером более решительным, чем характер его
деда.
Но Изяслав, Васильков сын,
мечамиВ литовские шеломы позвонил,
Один с своими храбрыми полками
Всеславу-деду славы прирубил.
Деду, как старшему штурманскому капитану, предстояло наблюдать за курсом корабля. Финский залив весь усеян
мелями, но он превосходно обставлен маяками, и в ясную погоду в нем так же безопасно, как на Невском проспекте.
«Мы на
мели?» — спросил я
деда.
«Не настоящие киты, а мелочь из их породы», —
заметил дед.
Дед, однако ж, ступил
смело и, скорее, чем бы иной успел достать рожок понюхать табаку, был уже на другом берегу.
Я был тогда малый подвижной. Старость проклятая! теперь уже не пойду так; вместо всех выкрутасов ноги только спотыкаются. Долго глядел
дед на нас, сидя с чумаками. Я
замечаю, что у него ноги не постоят на месте: так, как будто их что-нибудь дергает.
Мало-помалу выбрался он на просторное место, и, сколько мог
заметить, деревья редели и становились, чем далее, такие широкие, каких
дед не видывал и по ту сторону Польши.
Я, с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный
дед не
замечал этого, бабушка же свалилась на пол, он бил голову ее ногами, наконец споткнулся и упал, опрокинув ведро с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе, на чердак; бабушка поднялась, охая, села на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Я отнес книги в лавочку, продал их за пятьдесят пять копеек, отдал деньги бабушке, а похвальный лист испортил какими-то надписями и тогда же вручил
деду. Он бережно спрятал бумагу, не развернув ее и не
заметив моего озорства.
Григорий сорвал с плеч ее тлевшую попону и, переламываясь пополам, стал
метать лопатою в дверь мастерской большие комья снега; дядя прыгал около него с топором в руках;
дед бежал около бабушки, бросая в нее снегом; она сунула бутыль в сугроб, бросилась к воротам, отворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила...
Многое из того, что он рассказывал, не хотелось помнить, но оно и без приказаний
деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и я
заметил, что он не любит вопросов; поэтому я настойчиво расспрашивал его...
— Изволь, государь-батюшка, скушать все до капельки, не моги, свет-родитель, оставлять в горшке ни малого зернышка. Кушай, докушивай, а ежель не докушаешь, так бабка-повитуха с руками да с ногтями. Не доешь — глаза выдеру. Не захочешь докушать, моего приказа послушать — рукам волю дам. Старый отецкий устав не
смей нарушать — исстари так дедами-прадедами уложено и нáвеки ими установлено. Кушай же, свет-родитель, докушивай, чтоб дно было наголо, а в горшке не осталось крошек и мышонку поскресть.
— Всегда любуюсь вашей столовой, — оглядывая ее стены, вполголоса
заметил Егор Сергеич. — Что ни говори, а отцы наши и
деды пожить умели. Конечно, все это суета, мирские увлеченья, а хорошо, красиво, изящно… Что это за Дуня такая у вас?
Актер. Врешь!
Дед! Скажи ему, что он — врет! Я — иду! Я сегодня — работал,
мел улицу… а водки — не пил! Каково? Вот они — два пятиалтынных, а я — трезв!
И все это,
заметьте, говорилось с умной, доброю улыбкой. Он раз двадцать повторил: «мы, дворяне», «я как дворянин»; очевидно, уже не помнил, что
дед наш был мужик, а отец — солдат. Даже наша фамилия Чимша-Гималайский, в сущности несообразная, казалась ему теперь звучной, знатной и очень приятной.
Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, что в больнице морят людей, — я считал свою жизнь поконченной. Подошла ко мне женщина в очках и тоже в саване, написала что-то на черной доске в моем изголовье, —
мел сломался, крошки его посыпались на голову мне.
— Никто не учит меня,
деда! —
смело крикнула я. — Моя мама, хоть не молится на восток, как ты и Бэлла, на она любит вас, и аул твой она любит, и горы, и скучает без тебя и молится Богу, когда ты долго не едешь, и ждет тебя на кровле… Ах,
деда,
деда, ты и не знаешь, как она тебя любит!
Между русскими вождями,
смело выступившими на грозный бой с Шамилем, был и мой
дед, старый князь Михаил Джаваха, и его сыновья — смелые и храбрые, как горные орлы…
— Юлико, — насколько возможно спокойно проговорила я, — когда умирала
деда, она не боялась смерти. Она видела ангелов, пришедших за нею, и дивный престол Господа… Около престола стояли ликующие серафимы, и
деда пошла к ним с охотой, она не плакала… Темный ангел пришел к ней так тихо, что никто его не
заметил…
И, вглядевшись пристальнее в его черные, ярко горящие зрачки, я
заметила в них две крупные слезы. Должно быть, он вспомнил
деду.
Боже мой, как вспыхнуло от этих слов лицо
деда!.. Он вскочил с тахты… Глаза его
метали молнии… Он поднял загоревшийся взор на отца — взор, в котором сказалась вся полудикая натура кавказского горца, и заговорил быстро и грозно, мешая русские, татарские и грузинские слова...
— А ты этого не
замечай себе, Илюша! — посоветовал
дед, беспокойно мигая глазами. — Ты так гляди, будто не твоё дело. Неправду разбирать — богу принадлежит, не нам! Мы не можем. А он всему меру знает!.. Я вот, видишь, жил-жил, глядел-глядел, — столько неправды видел — сосчитать невозможно! А правды не видал!.. Восьмой десяток мне пошёл однако… И не может того быть, чтобы за такое большое время не было правды около меня на земле-то… А я не видал… не знаю её!..
Илья
заметил, что болезнь
деда очень беспокоит буфетчика Петруху и дядю Терентия. Петруха по нескольку раз в день появлялся на чёрном крыльце трактира и, отыскав весёлыми серыми глазами старика, спрашивал его...
Когда он
замечал за ними что-нибудь нехорошее, ему становилось легче от этого, — как будто вина его пред
дедом уменьшалась.
«Подавай нам суд и правду!» — кричали они, не ведая ни силы, ни могущества московского князя. — «Наши
деды и отцы были уже чересчур уступчивы ненасытным московским князьям, так почему же нам не вступиться и не поправить дела. Еще подумают гордецы-москвитяне, что мы слабы, что в Новгороде выродились все храбрые и сильные, что вымерли все мужи, а остались дети, которые не могут сжать
меча своей слабой рукой. Нет, восстановим древние права вольности и смелости своей, не дадим посмеяться над собой».
«Подавай нам суд и правду!» — кричали они, не ведая ни силы, ни могущества московского князя. — «Наши
деды и отцы были уже чересчур уступчивы ненасытным московским князьям, так почему же нам не вступиться и не поправить дела. Еще подумают гордецы-москвитяне, что мы слабы, что в Новгороде выродились все храбрые и сильные, что вымерли все мужи, а остались дети, которые не могут сжать
меча своего слабою рукою. Нет, восстановим древние права вольности и смелости своей, не дадим посмеяться над собою».
Гаврила Пантелеич. Ну да, подальше куда-нибудь, чтоб с глаз долой: на чердак или в сарай их, чтоб не зазорно было, что у нас,
мол,
деды — не князья, не бояре…
— Исправник вышел! —
замечает Бурмистров, потягиваясь, и ухмыляется. — Хорошо мы говорили с ним намедни, когда меня из полиции выпускали. «Как это, говорит, тебе не стыдно бездельничать и буянить? Надо, говорит, работать и жить смирно!» — «Ваше,
мол, благородие!
Дед мой, бурмистр зареченский, работал, и отец работал, а мне уж надобно за них отдыхать!» — «Пропадешь ты», — говорит…
Англичанин глаз с него не спускает и видит, что
дед Марой исправен стоит на своем послушании, и чуть
заметит, что англичанин лицом к окну прилегает, чтобы его видеть, он сейчас кивает, что здесь,
мол, я — ответный вор, здесь!
— На вот, возьми!.. брось… в бурьян… да
заметь, где бросишь!.. чтобы взять после… — чуть слышно прошептал
дед и, плотно прижавшись на ходу ко внуку, сунул ему в руку какую-то тряпицу, свёрнутую в комок.
Ему не нравились эти разговоры ещё и потому, что зачастую они кончались ссорою.
Дед долго говорил о близости своей смерти. Лёнька сначала слушал его сосредоточенно, пугался представлявшейся ему новизны положения, плакал, но постепенно утомлялся — и не слушал
деда, отдаваясь своим мыслям, а
дед,
замечая это, сердился и жаловался, что Лёнька не любит
деда, не ценит его забот, и наконец упрекал Лёньку в желании скорейшего наступления его,
дедовой, смерти.
— Это,
мол, что за выдумка! И
деды наши не жили в камени, и мы не станем.
Один Изяслав, сын Васильков,
Позвенел своими острыми
мечами о шлемы литовские,
Утратил он славу
деда своего Всеслава,
Под червлеными щитами на кровавой траве
Положен
мечами литовскими,
И на сем одре возгласил он:
«Дружину твою, князь Изяслав,
Крылья птиц приодели,
И звери кровь полизали!»
Не было тут брата Брячислава, ни другого — Всеволода.
Певец
Сей кубок чистым музам в дар!
Друзья, они в героя
Вливают бодрость, славы жар,
И
месть, и жажду боя.
Гремят их лиры — стар и млад
Оделись в бранны латы:
Ничто им стрел свистящих град,
Ничто твердынь раскаты.
Певцы — сотрудники вождям;
Их песни — жизнь победам,
И внуки, внемля их струнам,
В слезах дивятся
дедам.
Мужик (
замечает это и бросается к
деду). Что ж ты это, злодей, наделал? Добро такое упустил! Ах ты, старый хрен! (Толкает его и подставляет стакан.) Все упустил.